ОЛИМПИЙСКОМУ ФАКЕЛОНОСЦУ
Александру Каптаренко - 102 года!

Кто только не писал о старожиле Александре Каптаренко! Сколько он дал интервью и в скольких программах о здоровье он участвовал! Знаменитость. Но нам он оказался интересен прежде всего как свидетель нескольких эпох русской истории и писатель, попытавшийся сохранить свои уникальные жизненные впечатления.

***

— Александр Александрович, что такое здоровье? Как его поддерживать?

— О здоровье нужно заботиться с юности. В юности бегал на коньках и укрепил мышцы, в частности, ног. К тому же не курю. Представьте: средняя ёмкость лёгких у человека составляет 4,5—5 л. После года курения их объём уменьшается на литр: смолами забиваются мельчайшие альвеолы. То есть органы недополучают 20—25% необходимых азота и кислорода. Курение подстёгивает нас на время, а после этого наступает спад. Потом снова человек берёт папиросу, чтобы снова возбудиться. А вот необязательные мимолётные увлечения, думаю, не повредят. Они мобилизуют нас, побуждают быть лучше и привлекательнее.

Вместе с тем, заботу о здоровье не следует превращать в фетиш, в культ собственного тела. Иногда можно и поступиться чем-то. Другой вопрос: насколько запас прочности конкретного организма позволяет ему восстановиться. Я считаю, что есть можно всё. Вопрос в объёме съеденного. И важно, чтобы пища доставляла удовольствие. И есть её нужно не механически, а, если позволяют обстоятельства, спокойно и наслаждаясь.

Или вот участвовал я в одной телепередаче на центральном канале. Специально ездил в Москву. Сидят с одной стороны знахари-колдуны, с другой — медики. Одни говорят: надо принимать ванны с лепестками и зажигать свечи, а перед тем непременно произнести такие-то слова, помолиться вроде; а другие — соблюдайте диету и режим дня. Потом спросили меня. А я им: по-моему, надо благосклонно относиться к людям. Знаете, я не слышал, чтобы мои родители ругались, повышали голос и уж тем более никогда не сквернословили. Я никогда не слышал, чтобы они кому-то обмывали косточки. Злость и ненависть подтачивают нас.

А от меня лично такое наблюдение. Когда что-то делаете, заняты кропотливым трудом или попали в трудную ситуацию — мурлычьте, напевайте одну-две строки, ерунду какую-нибудь. Кстати, почему бы, например, не попробовать так перед розыгрышем мяча? Этот мотивчик, который напеваете, действует, вы знаете, как-то успокаивающее.

И вот ещё что. Никто не рассчитывает утратить здоровье, но почти все это увлечённо делают. Но, по-моему, потратить здоровье можно только на что-то созидательное, на что-то новое, творческое, наконец (будучи учёным, конструктором, писателем, организатором чего-то общего и полезного). Если иной теннисист тщеславен, то он может, конечно, потратить здоровье на чемпионское знание. Но кому от этого станет светлее?

— Вы позволяли себе немного выпить?

— Позволял. Но напился допьяна только два раза в жизни. В первый раз нас, нормировщиков на заводе, напоили кузнецы. Строгих норм в их работе не было, что-то приходилось подсчитывать на глаз. Вот они нас и решили задобрить. А время такое было, когда много огурчиков и помидорчиков, и так это дело легко проходит! М-мм! До войны это было... А во второй раз это случилось после эвакуации из осаждённого Ленинграда в Новосибирск. Приехали, а в магазинах только кофе в зёрнах, шоколад, крабы и... шампанское.

— Шиковали, однако!

— В начале войны в магазинах первым делом разобрали консервы, сахар, крупы и макароны. А потом с едой стало туго. Всё по карточкам, нормировано.

Александр Каптаренко

— Новосибирск жил по продовольственным талонам до 1991 года! Но это так, ремарка для тех, кто считал советские времена благословенными...

— ...Так вот тогда они, собаки! после шампанского налили мне водки. Я после шампанского не различил, что это. Но как же мне противно было потом! И после этого я решил для себя: зачем мне это нужно, кто меня заставлял так истязать себя? И теперь довольствуюсь тем, что есть. Можно, конечно, чуть выпить — бокал красного. Особенно когда рядом женщины... Но если точно ответить на ваш вопрос, то отмечу, что здоровье к тому же обусловлено и умением человека владеть собой, оставаться спокойным, быстро приходить в состояние душевного равновесия. Карлсон, который жил на крыше, неспроста говорил: «Спокойствие, только спокойствие!»

— Почти в 6-летнем возрасте вы оказались очевидцем Октябрьской революции. Что это было?

— Когда в феврале 1917-го царь Николай II отрёкся от престола, все были готовы к этому. Наша семья в этот момент жила в центре столицы. Мы оказались в гуще событий. Когда император подписал отречение, наши родственники и друзья родителей так радовались! Я-то думал: они взрослые, а на самом деле это была молодёжь — всем не больше 25-ти. Было всеобщее воодушевление. (Как-то я слышал, как Ельцин по телевизору говорил, что мы только учимся демократии. Но я-то помню: была демократия в семнадцатом! Но кто о ней знает!?) Действовало соглашение дождаться Учредительного собрания, чтобы определиться с устройством страны и правилами жизни. Только большевики его нарушили, захватили власть. С приходом большевиков и начался беспорядок. Они взяли власть, а казны и продовольствия у них нет. От царского правительства остались сельдь да вобла. Это сейчас вобла считается хорошей закуской, чуть ли не деликатесом. А тогда грубоватая шутливая песенка ходила: «Матрос молодой, в ж...у раненный, / На базаре торговал воблой вяленой. / Слёзы капают: / Никто воблу не берёт, / Только лапают».

— Как приняли большевиков ваши родители?

— Никак. Думали, большевики пришли временно. Потом рассчитывали, что немцы придут и наведут порядок. А те не пошли в голодный Питер, двинулись на Украину.

— Вопрос не совсем корректный, но всё же: справедливости было больше при царе, при советской власти или сейчас?

- При царе, конечно, справедливости и порядка было больше. Неплохо помню 1917 год. Везде сохранялся порядок, даже тогда, когда разогнали всю царскую полицию и жандармский корпус. На улицах не было стражей порядка. Но всё работало, везде были порядок и чистота. Была другая страна, с другими правилами поведения. Люди были более благожелательные и интеллигентные, вели себя с достоинством. Наступила эйфория, люди поверили в свободу. Знаменитый русский поэт Игорь Северянин писал:

И это — явь? Не сновиденье?
Не обольстительный обман?
Какое в жизни возрожденье!
Я плачу! Я свободой пьян!..

Помню, дворник считал вправе внушить человеку, который задержался ночью: «Барин, я ведь тоже человек. А должен из-за вас вставать и открывать ворота. Разве вам не совестно?» Мы жили в дачном посёлке под Петроградом. Образовался из местных социалистов поселковый совет. Так он в честь западных революционеров переименовал все улицы: Соколовская стала Бебеля, другая Жореса, третья Лассаля, а иная — Марата. Но всё это восемь месяцев крепко держалось, люди знали своё место.

А теперь представьте, если распустить нынешнюю полицию, ОМОН и внутренние войска. Вы не узнаете нашего города! У нас начнётся разгром банков, магазинов, аптек.

— Эйфорию 17-го можно сравнить с состоянием людей в 1991-м?

— В 90-х было недоумение. Никто не понимал, что произошло. А в 17-м было ощущение, что люди добились своего. Все ждали Учредительного собрания. А сейчас вообще непонятно: то ли капитализм окончательно победил, а советские 80 лет были только паузой, или сейчас оттепель, или что-то вообще иное. Перемешано всё. Социализма нет, а старые слова и названия существуют: «Комсомольская правда», «Московский комсомолец», «Советский спорт», «Советская Сибирь», Свердловская и Ленинградская области, города Киров и Ульяновск, остались бесчисленные памятники Ленину, который провёл террор против собственного народа. Зачем смущают людей? Не знаем, на что ориентироваться.

— Так, может, правы демонстранты на Майдане, сломавшие в Киеве памятник Ленину?

— Правильно сделали. А вот у нас, посреди площади, стоит совсем нехудожественная мрачная чёрная фигура.

— Наверное, правильнее было бы аккуратно его демонтировать и поместить в отдельную историческую экспозицию. Тем более, что тот памятник был хорошо исполнен, стал предметом искусства. Другое дело, что украинцы с водой выплеснули ребёнка - их кровную связь с общей русской историей… Гражданская война коснулась вашей семьи?

— В посёлке, где мы продолжали жить, квартировал стрелковый полк. Мать устроилась телефонисткой; отец, юрист по образованию, преподавал на курсах красноармейцев. У нас появился продовольственный паёк. Стало полегче. Если бы не он, не знаю, как бы выжили. Войны не чувствовали, но слышали, что где-то взяли такой-то город. Правда, какое-то время с финской стороны к нам залетели аэропланы. Красноармейцы ставили свою пушку на какие-то козлы и пуляли туда вверх. Белыми шариками снаряды разрывались, то не долетая, то перелетая.

— Трудно поверить, что в пяти-шестилетнем возрасте вы так хорошо помните и, самое главное, понимаете те события.

— К пяти годам я довольно бегло читал и, кроме сказок, читал ещё бабушке рубрику в газете «Речь» — что случилось за день. Это были, главным образом, известия с фронта. А ещё читал, возвращаясь с покупками из булочной, листовки на заборах: они были разноцветными и привлекали моё детское внимание. Помню название — «Спор большевика с кадетом». В октябре появились популистские лозунги: мир народам, фабрики рабочим, земля крестьянам, но очень скоро их заменили грозные приказы Троцкого с разными требованиями к населению и угрозами вплоть до расстрела за невыполнение.


продолжение статьи

окончание статьи


Также об Александре Каптаренко

«Почти век с настольным теннисом»


О других интересных людях

«Судьба отечественной науки как фактор национальной безопасности»

«В игре познаём друг друга (субкультура хипстеров стремится к здоровому образу жизни)»



«Милый светлый ангел!»

«Мой отец – Александр Николаевич — происходил из семьи видного православного священнослужителя в Сорокском уезде тогдашней Бессарабии. Дед направил отца в петербургский университет на юридический факультет, а его брата, дядю Парамона, – в военное училище (в 1917 году я видел его в форме). Как большинство южан, отец был темноволос, и когда ему встретилась привлекательная блондинка – моя будущая мать, между ними вспыхнуло непреодолимое чувство. <...>

Какое-то время они были разлучены, я видел у мамы пачку писем и открыток, неизменно начинающихся: «Милый светлый ангел, дорогая Адочка!» Трагедией этой встречи были разные религии молодых: он – православный, а она – лютеранка. Церковь такие браки не допускала, и родители жили в браке гражданском. Из-за этого у отца произошёл разрыв с родителями и, как следствие, лишение материальной поддержки. Вот и пустились они по жизни в лёгкой лодочке да в непогоду».

Из книги «Когда, где и кто»

О старых деньгах

«В 1916 году <...> считали, что удобнее взять красненькую бумажную десятку, чем золотой червонец. Монетка, хоть и весила десять граммов, была мала (2 см) и могла легко потеряться, а это были большие деньги (120 долларов). Серебряный рубль, наоборот, был большим и тяжёлым (3 см, 20 г), и ему также предпочитали бумажный. Во время Первой мировой это золотое обеспечение постепенно исчезло, а уже после Февральской революции стоимость денег быстро падала. Так называемые керенки, номиналом 20 рублей, небольшие по размеру, вскоре шли целыми листами по сотне на листе».

Из книги «Когда, где и кто»

Что было до лампочек Ильича?

[До революции] «появились коптилки — маленькие пузырьки с керосином, закрытые пробкой, с железной трубочкой внутри. Фитилёк из скрученной тряпочки давал огонёк чуть больше сантиметра и часто коптил. Но голь на выдумки хитра, и кто-то додумался этот огонёк накрывать стеклянной трубочкой, которая удерживалась проволочкой. Тогда огонёк становился белее и не коптил. Удивительно, насколько теперь люди стали требовательнее к освещённости. Или, может быть, притупилось зрение? Раньше изба освещалась одной лучиной, и при ней женщины ухитрялись прясть или ткать. В богатых домах горели свечи (у пианино зажигали две). В двадцатых годах большая комната в Питере освещалась лампочкой в 25 ватт, подвешенной в центре, и хватало. Теперь же в такой комнате три лампочки по 75 ватт кажутся недостаточными‹…›

В квартирах было в несколько раз темнее нынешнего. Большинство лампочек было с угольным волоском, дававшим жёлтый свет, причём по мощности они не превышали 15 ватт. На лестницах были даже 5-ваттные. Говорили, правда, что на Невском до революции можно было поднять иголку, но, может быть, это для людей с острым зрением. На Левашовском вокзале <...> платформа освещалась керосинокалильным фонарём. Он действовал по принципу примуса, но керосиновые пары сгорали под асбестовым сетчатым колпачком, раскалявшимся добела. Светло было метров на пятьдесят. <...>

[В нашей питерской квартире] на канале Круштейна я обратил внимание на укреплённую над дверью гальваническую батарею, питавшую дверной звонок. Это была двухлитровая стеклянная банка с кислотой, в которой находились круглый стержень и металлическая пластина. Кислоту надо было подливать, и звонок работал. Теперь такие увидишь разве что в музее».

Из книги «Когда, где и кто»

Амазонки Керенского

«Околачивался я с мальчишками на перекрёстке у родника, как вдруг прискакали несколько всадников. Прогарцевав вокруг колонки, они исчезли. Через малое время явились уже десятка два верховых, и все были вооружены. Часть спешились и стали поить коней в жёлобе возле колонки. Остальные резвились около, осаживая коней на скаку. И тут мы увидели, что эти лихие конники — женщины. Заворожённые, проторчали мы там больше часу, пока отряд не уехал. От взрослых мы узнали, что это были бойцы из известного батальона смерти, созданного Керенским».

Из книги «Когда, где и кто»

Кронштадтское восстание

«К 1921 году стало немного сытнее, но тут загрохотали орудия Кронштадта, их гул отдалённо был слышен и у нас. Власти всполошились, стали искать внутренних врагов и спрятанное оружие. Пошли повальные обыски. Приходили и к нам ночью. Наставили на папу револьвер и велели не двигаться. Ничего не нашли и ушли, но очень нас напугали. Кронштадтских матросов расстреляли, и жизнь в стране стала успокаиваться».

Из книги «Когда, где и кто»