ЖИВОЙ ГОЛОС
испаноязычной словесности

Секция испаноязычных писателей, поэтов и журналистов на ежегодной книжной ярмарке
Non/fiction в Москве

На книжной ярмарке Non/fiction прошёл семинар испаноязычной литературы. От полумиллиарда испаноговорящих приехали 20 писателей-поэтов. Двое из них хорошо знакомы с русскими и Россией: один из них – Рикардо Сан Висенте – из семьи «детей Испании», второй – Рубен Дарио Флорес - атташе по культуре при посольстве Колумбии в Москве. Оба, слависты, понимают русскую литературу лучше, чем некоторые наши дипломированные филологи. Остальные гости с любопытством рассматривали нас, а мы с той же заинтересованностью глазели на них.

Альба Асусене Торрес

***

Прошло минут пять, и напряжение, как при встрече инопланетян, улетучилось. В зале потекла, сменяя друг друга, испанская и русская речь. Оказалось, говорим мы об одном и том же, только иногда разными словами. Временами казалось даже, что мы понимаем друг друга без перевода. Через минуту-три все испанцы широко и артистично жестикулируют, а выражение их лиц становится столь же текучим и меняющимся, как и то, о чём они говорят. Дамы, те вообще – вручи им большую шаль, – казалось, пустились бы в нескончаемую сарабанду или фламенко.

Корина Мечелена

К тому же речь иберийцев, хотя и быстрая и шуршащая, как бег ящерицы среди камушков, вся пронизана словами, которые знакомы нам из галльского, италийского или аглицкого наречий. В общем, слушать и фотографировать их было одно удовольствие: что ни кадр, то новая эмоция и слово. Глаза, руки, растопыренные пальцы, даже положение ног под столом – всё фигуры речи. И танца.

Анхелес Касо

Прежде всего испанцы довольно исчерпывающе ответили на вопрос, чем отличается журналистика и литература, мешает или помогает первая второй, как сочетается киноискусство и слово, конкуренты ли они или вполне могут существовать в симбиозе. Один из выступавших – Тито Альба, молодой автор комиксов, – увел разговор в сторону чистой иллюстративности своих историй, но, как оказалось, он тоже творит речь, ибо тот же наскальный рисунок древности, граффити современности и иероглиф Востока проистекают из желания не только сообщить, но более всего воскликнуть. Согласитесь: словесность, содержащая момент сильного переживания, отличается от бездушной информативности дорожных знаков.

Пиа_Баррос

Другой гость – Хуан Мадрид, автор романов и киносценариев, чьи лицо и руки были полны экзальтации (для лучшей убедительности и запоминаемости он как будто щедро перчил жестами и мимикой свои свежеиспеченные фразы), настаивал на том, что и в кино и в литературе главное – история. И хорошо, если она разворачивается вне дома, подальше от детей-пелёнок, пышущей жаром плиты, шкворчащих сковородок, жены рядом и уютного дивана в углу.

Хуан Мадрид

В сущности, его идеал – средневековый роман дороги. Мужчина с соплеменниками уходит на охоту за мамонтами, отважный идальго отправляется вершить подвиги во славу прекрасной дамы или в войско сюзерена, крепкий парень нанимается на корабль. Так вот, когда эти мужчины вернутся или о них придёт весть, тогда мы услышим кучу интересных историй. Совсем иначе звучит сказанное, если писатель пыжится описывать мыслительные извивы героя, не выходящего за пределы своих душных черепной коробки и дома. (При этих словах писателево лицо пренебрежительно скукожилось: зачем об этом писать?)

Хуан Мадрид

Лучший герой у этого писателя – некто незаконорождённый, без начальных капитала и надежд, без постоянной крыши над головой. Стало ясно, что бурливому сеньору не дают спать Диккенс и Достоевский. Ведь их романы продаются куда лучше, чем его киносценарии и романы. Впрочем, неприкаянный и наивный герой – действительно удобная жертва для разных шелудивых хищников и интриганов. Кстати, автора «Братьев Карамазовых», все испанцы, как сговорившись, называли в ряду трёх главных учителей. (Другие двое – непременно Сервантес и ГабриЭль ГарсИя МАркес.)…

Хуан Мадрид

«На перемене» схватил за хвост этого Хуана Мадрида. Выяснилось, что худо-бедно понять можем друг друга по-соседски, т.е. по-французски. Мусье-сеньор, говорю, вы все говорите о Достоевском. Пуркуа, вопрошаю. Се, комплимент русским (типа мы ваших читаем, а вы наши книжки покупайте), или он точно для вас образец? Хуан Мадрид отозвался: мол, Достоевский фантастически правдив и жесток (точнее, террибль) в описании наших намерений и чувств. А какие у него ладно скроенные истории! Никто так не писал (почитал бы сеньор «Господа Головлёвы» нашего Салтыкова – понял бы, что и у Фёдора Михайловича был конкурент.)

Тогда я ему о другом: вот, скажи, милчеловек, постмодернизм в Испании уже помер или на ваших литературных улицах всё беспорядок и руины? (За незнанием галльского ввернул аллеманское Ruinen – дядечка всё понял).

Он мне жёстко так: постомодерн будет жить, пока царствует капитализм. А это надолго. Потому что в условиях тотального эгоизма и самонадеянности от писателей и других человеков нечего ждать чего-то цельного и объединяющего.

Вот как было в Эсэсэре? Ясность цели, уверенность в будущем, единение в работе. Тогда я ему в лоб, типа, вузаве марксист?

Хуан Мадрид

В этот момент меня в толпе кто-то толкнул в спину, и длинный объектив моего фотоаппарата уткнулся ему в живот. Испанец застыл, слегка выпучил глаза, и у него выдавилось кривеньким облачком: “Уи, марксист” (Да, так сказать, последователь нудно скрупулезного учения немецкого бородача). Повеяло скукой: когда-то мы это проходили…

Тут к нам подпорхнула переводчица. Мяу-мяу, представилась.

Воодушевляюсь: Оленька, помоги одолеть этого хмыря. Он такой весь марксист. Разговор потёк непринуждённей. Но не долго.

Хуану Мадриду захотелось покурить, он стал чаще кривить рот, пучить глаза, качаться из стороны в сторону, а потом и вовсе показал международные два пальца к губам. Даже собрался у меня стрельнуть.

Дал бы ему – и лучше беломорину, чтоб знал нашего! – но, к сожалению, курева с собой не оказалось. (Мне наука в искусстве интервью: если надо, и коньяк во фляжке носи, и пачку сигарет.)

Далее разговор не помню – нужно расшифровывать аудио. Упомяну только, что за детей-пелёнок и пышущую жаром плиту Хуан Мадрид схлопотал от коллеги-доньи, сидевшей здесь же, за столом. Не боги горшки обжигают, и мы, мол, кой-чего успеваем…

Марио Боркеро

Другой сеньор – Марио Баркеро, посол Никарагуа в Иране – обстоятельно объяснил мне, почему магический реализм в литературе (те же романы Маркеса) возник в Латинской Америке и получил там наибольшее развитие.

Тему чуть позже развил его коллега Рубен Дарио Флорес. С ним, русскоговорящим, вообще развернулась самая интересная беседа. Он, в частности, дал своё объяснение, почему в XX в. и сейчас широкое распространение получил нерифмованный стих. Поэзия утратила напевность и благозвучие, а временами перестает ею быть, избавляясь даже от ритма. Корни этого явления не столько эстетические и игровые, сколько социальные. Что именно он имел в виду, а также о прочем другом – в моём расширенном материале.

Рубен Дарио Флорес

Короче говоря, ходить на такие посиделки нужно. Плохо только, что подобные интересности случаются в суетливые будни. Скажу только, что сегодня в Институте Сервантеса вечером состоялся круглый стол. За нетайной вечерей оказались те самые 20 испаноязыких словотворцев. Но главными были уже не они, а стол, за которым они сидели.

От всего произошедшего мне ещё один маленький плезир: краем стеклянного глаза меня показали в новостной ленте на телеканале “Культура”.

Ха-ха, прославился!



Виктор Шергин


Читайте также

«Семья и материнство в романе Хатльгрима Хельгасона "Женщина при 1000 °С"»

«Национальное самопознание в романе Хатльгрима Хельгасона "Женщина при 1000 °С"»

«"Женщина при 1000 °С" Хатльгрима Хельгасона - роман-граната»

Другие статьи о литературе

«Почему Просперо уничтожил книги?»

«Natura ludens: природа и театр в пьесах Шекспира»

«Виды коммуникативных игр в пьесах Шекспира»

«Трансформация телеологических установок Фауста в произведениях Г.Э. Лессинга, Ф.М. Клингера, И.В. Гёте»

«Биография писателя как текст: Достоевский vs Толстой (лекция Игоря Волгина)»