ТРАНСФОРМАЦИЯ
ТЕЛЕОЛОГИЧЕСКИХ УСТАНОВОК ФАУСТА
в произведениях Г.Э. Лессинга, Ф.М. Клингера, И.В. Гёте

(Окончание статьи*)

в начало

предыдущая (2) страница

***

Примечательно, что Иоганн Вольфганг Гёте, долгое время друживший с Клингером и тепло отзывавшийся о нём, ничего не написал о его произведениях. Между тем, определённые сходства и расхождения в понимании причин и целей, побудивших Фауста пойти на сделку с нечистым, а также о задачах и сути научных исследований, у обоих представляют немалый интерес. Возможно, Гёте ревностно относился к творчеству соратника по движению штюрмеров.

Впрочем, сам Гёте вошёл в историю мирового искусства прежде всего как автор самой известной и сложной интерпретации образа легендарного чернокнижника. Герой его трагедии «Фауст» (1774–1831) томится скукой и отсутствием значимого результата своих исследований. Он обращается к магии, дабы духи одним махом открыли ему тайну бытия, «чтоб я, невежда, без конца не корчил больше мудреца» [9; с. 22].

Нигромант намеревался перевести Библию на немецкий, но по-своему понимает первые же строки Писания. Начальную фразу книги Бытия «В начале было Слово» он переводит как «В начале Мысль была», потом ‒ как «Была в начале Сила», а затем останавливается на «В начале было Дело». (Ср. с максимой Лессинга: «Человек создан не для того, чтобы умствовать, а для того, чтобы действовать». Вполне протестантский посыл.) Фаусту важно именование вещей и явлений, но он готов тотчас же действовать. Неслучайно поэтому первое, о чём спросил Фауст Мефистофеля, было его имя. В магии считается, что воздействие на вещь или явление возможно только после произнесения имени. Нигромант только просит чёрта: «Показывай, что хочешь, но гляди: // Лишь скуки на меня не наведи» [9; с. 53].

Договор с дьяволом в изображении Гёте заключается между делом, легко и играючи, как исполнение некоей формальности. Ни о каких подробностях вроде привычных 24 лет речи не идёт. Для покровительства дьявола достаточно устного согласия и твёрдого намерения самого Фауста.

Цель и задачи, которые определяет для себя нигромант, составляют телеологическую основу соглашения, его юридическую и мистическую суть. Мефистофель же играет роль трикстера, соединяющего трансцендентный и земной миры. Он только приоткрывает перед своим подопечным занавес, за которым разыгрывается глобальная мировая драма.

Впрочем, Фауст не питает иллюзий относительно того, что может предоставить ему потусторонний помощник. Он иронически отмечает зыбкость земных наслаждений: «Ты пищу дашь, не сытную ничуть. // Дашь золото, которое, как ртуть, // Меж пальцев растекается; зазнобу, // Которая, упав к тебе на грудь, // Уж норовит к другому ушмыгнуть... // Дашь упоенье славой, дашь почёт, // Успех недолговечный метеора...» [9; с. 61]. Настоящая загадка для чернокнижника и истинный предмет его вожделения – сама природа. Но первоначально он отказывается от дальнейшего её познания и лишь взыскует прелестей жизни, земных искусов. В первой части поэмы он решил для себя, что «в неутомимости всечасной себя находит человек» [9; с. 63].

Пройдя вместе с Мефистофелем «классический» (условно античный) этап своей жизни, доктор нигромантии заявляет о нечто большем, чем заявлял: «Власть, собственность нужна мне с тех пор! // Мне дело всё, а слава – вздор!» [8; с. 441] (Herrschaft gewinn ich, Eigentum! // Die Tat ist alles, nichts der Ruhm. [10; с. 311].

Ближе к финалу Фауст уже напоминает будущего ницшевского Заратустру, который решительно отвергает привычные представления о мире. В нём ощутима инерция сокрушительной и ренессансной мускулинности – силы, исполненной имморализма и неудержимой экспансии. В отличие от своего предшественника у Шписа гётевский Фауст гибнет, не запершись в комнате в канун завершения оговорённого срока, а в деятельном стремлении изменить мир. В его репликах слова собственность (Eigentum) и однокоренные словообразования с един- / один- (eigen / einem) звучат всё чаще и заметнее. Фауст пафосно заявляет, что «находить во власти (Herrschaft) счастье должен повелитель. // Наслажденье только опошляет» (8, 441).

Проходит время, от императора Фауст получает лен в виде прибрежной полосы суши. Мефистофель возвращается из пиратского плавания на корабле, полном добычи. Он приветствует Фауста: «Твоим умом к концу работ // От моря возведён оплот. Здесь...» Чернокнижник раздражённо восклицает: «О это «здесь» // Проклятое! В нём зло и есть» [8; с. 484]. (Das verfluchte Hier! // Das eben, leidig lastets mir [10; с. 342]). Наблюдая, как в приливе море заливает сушу, а потом освобождает её, Фауст стремится уже к господству над природой: «Но сам себя дух превзойти стремится: // «Здесь побороть, здесь торжества добиться!» [8; с. 442-443]. И далее: «Разбушевавшуюся бездну // Я б властно обуздать хотел» [9; с. 375]. Он проявляет всё большую самоуверенность и агрессивность: «От берега бушующую влагу // Я оттесню, предел ей проведу, // И сам в её владенья я войду» [8; с. 443]. В оригинале вообще выстраиваются решительные сексуальные ассоциации: «Erlange dir das köstliche Genießen, // Das herrische Meer vom Ufer auszuschließen, // Der feuchten Breite Grenzen zu verengen // Und weit hinein sie in sich selbst zu drängen» [10; с. 313]. Что дословно звучит как «Получаю восхитительное наслаждение, // Властное море отторгая от брега, // Влажную ширь границей сожму // И дальше вглубь себя водвину». (Пер. мой. – В.Ш.)

Фауст желает не просто править стихиями, но, подобно демиургу, вообще определять их существование или небытие, иметь возможность их по-рождать, что никак не относится к прерогативе смертного. Возможно, поэтому он восклицает: «Остановись, мгновенье!», желая превратить его вечность, а «здесь» превратить в «везде», претендуя на власть над базовыми началами Универсума: над временем и пространством. Казалось, Фауст искренне полагает, что, отвоёвывая у водной стихии сушу, тем самым помогает людям. Однако не случайно он гибнет в момент наивысшего восхищения собой, в момент упоения, самозабвения, самолюбования. Тогда-то дьявол и пытается заполучить его возгордившуюся душу.

Обратим внимание ещё на один момент. В последние дни жизни Фауст осознанно идёт на преступление, заставляя благочестивых Филемона и Бавкиду покинуть свои дом и землю. Привязанные к родному месту, старики, верные друг другу всю жизнь, гибнут в пожаре, который мог подстроить сам дьявол – повелитель испепеляющей инфернальной бездны.

Вместе с тем в переводе Холодковского, семантического более близкого к оригиналу, чем великолепное и ритмически совершенное поэтическое переложение гётевских строк Пастернаком, Фауст предстаёт всё же не как тривиальный делец, «чёрный» риэлтор, поджигающий здания ради земли под ними с целью её дальнейшей перепродажи, а как диктатор, стремящийся к власти ради самой власти. Примечательно, что Фауст готов предоставить Филемону и Бавкиде другой участок земли (возможно, помог бы и с домом). Оказывается, разошедшемуся чернокнижнику «портит власть над целым миром (Weltbesitz) // Одна та кучка лип чужих!» Он мечтает, как «из их ветвей для кругозора (weit umher) // Себе я вышку бы воздвиг, // Чтоб весь свой труд легко и скоро // Мог обозреть я, чтобы вмиг (einem Blick) // Мог всё обнять, что так прекрасно // Дух человека сотворил, // И править всем умно и властно, // Чем я народы одарил» (8; 485).

Приведённый фрагмент – ещё один довод в пользу того, что не тщеславие и земные богатства двигали чернокнижником (о славе он уже высказывался в одной из первых встреч с чёртом), а именно единовластие и единоначалие в необозримом кругозоре. Препятствием остаётся лишь тот, кто истинно всем обладает и всё определяет: Господь. Оттого звон колокола отдаёт в сердце Фауста невыносимой тяжестью, неустранимым напоминанием о его тленности, о тщетности упования на бессмертие и единовластие: «звон колокола этот ровный // Напоминает мрак церковный // Напоминает тьму могил» (8, 485).

Гётевский Фауст, когда-то начинавший со стремления порвать с пошлым филистерским миром, с лицемерием (показательны его слова: «Я проклинаю ложь без меры // И изворотливость глупца»), в неутолённой эзотерической жажде способный бросить вызов самому Создателю, в V акте поэмы гибнет из-за своего безмерного стремления овладеть всем миром, в момент вызова самому Богу. Не обозначена ли здесь начальная точка разрушения фаустовской парадигмы в европейской культуре, не это ли точка отсчёта угасания её культурной голограммы?

От первых книг о докторе Фаусте к драматическим произведениям Лессинга, Клингера (в драматической форме почти треть его романа) и Гёте выстраивается цепь трансформации мотивов в поступках героя, меняются его цели, которые смещаются из сферы элементарного выживания к всецелому и безраздельному обладанию миром. В некотором смысле это может быть отражением материального и духовного состояния и благополучия, в котором находились германские (шире – западноевропейские) народы в разные периоды истории.

Значительно расширившийся горизонт возможностей гётевского Фауста коррелирует с будущими изменениями в научной и производственной практике: от современных нанотехнологий и биоинженерии вкупе с искусственным оплодотворением до создания искусственного интеллекта. Быть может, главная мысль трагедии «Фауст» Гёте состоит в том, что человеку позволено всё, исключая прямой вызов Господу.

Познание, алхимия, магия, наука, активные изменения в мире допустимы, невозможно лишь прямое замещение Бога, попытка изменить судьбу (суд-Бога). Поэма Гёте описывает сопротивление материала своему создателю. Что трагического в этом? В столь невыносимом, но неизбывном напряжении, — только данность, бесстрастный факт. Впрочем, Гёте оказался в этом возможном провидении не первым. За два столетия до него Уильям Шекспир почувствовал сомнительность обладания абсолютными знаниями, секретами управления стихиями, лёгкой и непринуждённой ворожбы по всякому поводу, которая на деле приводит человека только к одиночеству, отчуждению и обессмысливанию его жизни. «Буря» Шекспира - разве не предупреждение нам, что всякое знание в основе своей относительно? Впрочем, и само обладание стихиями всё же оборачивается иллюзией

И последнее: европейский Фауст, как и Дон Жуан, возникший примерно в ту же эпоху, - собирательный образ европейского пассионария. Такой человек действительно находится по ту сторону добра и зла. Смысл его существования - движение только вперёд, движение ради движения, экспансия и обладание ради только экспансии и обладания. Это сама идея развития, воплощённая в человеке. Поэтому подобные фольклорные и литературные образы были востребованы в течении нескольких столетий: европейцы активно открывали и осваивали мир. В своём коллективном бессознательном они прочно держали, как икону, всеобщую голограмму своих выдуманных героев-маяков.


предыдущая (2) страница

в начало


Цитирование

8. Гёте И.В. Фауст ⁄ Пер. Н. Холодковского. М.: Азбука, 2005.

9. Гёте И.В. Фауст ⁄ Пер. Б. Пастернака // Гёте И.В. Собр. соч. в 10-ти т. М.: Худ. лит., 1976.

10. Goethe I.W. Faust. Zürich: Diogenes, 2010.


Виктор Шергин

*Шергин В.С. Трансформация телеологических установок Фауста в произведениях Г. Э. Лессинга, Ф. М. Клингера, И. В. Гете // Всемирная литература в контексте культуры: сборник научных трудов по итогам XXV Пуришевских чтений – М: МПГУ; Киров. 2013. С. 90–109.


Другие статьи о литературе

«Почему Просперо уничтожил книги?»

«Natura ludens: природа и театр в пьесах Шекспира»

«Виды коммуникативных игр в пьесах Шекспира»

«Увидеть Шекспира»

«Семья и материнство в романе Хатльгрима Хельгасона «"Женщина при 1000 °С"»

«Национальное самопознание в романе Хатльгрима Хельгасона "Женщина при 1000 °С"»

«"Женщина при 1000 °С" Хатльгрима Хельгасона - роман-граната»

«Живой голос испаноязычной словесности»

«Биография писателя как текст: Достоевский vs Толстой (лекция Игоря Волгина)»

Гёте